Егор удивленно разглядывал не по годам смышленого подростка.

— Оставайся! — согласился тут же. И, подозвав к себе, предупредил: — Смотри, в доме ни к кому не приставать! Договорились?

Антон согласно кивнул и исчез из комнаты.

— Так тебе и не дали отдохнуть с дороги? А я думала, спишь спокойно, — заглянула в двери мать, вошла, шаркая тапками, присела напротив сына. — Расскажи, что с тобою случилось? Кто окалечил в зоне? Как добрался домой? — заглянула в глаза сына.

— Шахта окалечила. Обвал случился. В штреке меня накрыло. Крыша оказалась слабой или опоры подгнили, поди теперь разберись! Отвалялся в больничке, покуда по костям собрали и сшили заново. Освидетельствовала меня медицинская комиссия, признала нетрудоспособным. Дали вторую группу инвалидности и списали досрочно. А так бы еще два года в зоне канал, — подытожил Егор.

— И долго тебя искали под обвалом? — округлились глаза сестры.

— На третий день достали. Последним из живых. Седьмым по счету. Два десятка насмерть завалило. Вытащили мертвыми. Нас — в больничку. На волю двоих отпустили. Меня и еще одного кента. Тот тоже на своих катушках торчать разучился. Остальных — по новой в забой погнали. А добрался, как обычно, — поездом, с сопровождающим. Я к концу пути уже на свои колеса вставать стал. Сам по нужде ходил. Второй завидовал, он всю дорогу ползал, держась за стенки вагона. Ни руки, ни ноги его не слушались. И без родни. Куда возвращаться, к кому? Я вон насколько моложе его, а и то была мысль, коль не смогу на ходули сам встать, брошусь под колеса поезда, — признался Егор, забывшись, и почувствовал, как вздрогнули мать и сестра. Увидел, как брызнули слезы из глаз у обоих.

— Отлежись, глядишь, наладится все…

— Где переломы были? — спросила сестра.

— Трещина в позвоночнике, ноги и руки, одно ребро, травма черепа. Везде врачи поковырялись. Ходить учился заново. Страшно было.