— Ну, ладно тебе, разошлась на ночь глядя! Не забывайся, что и я к этому роду принадлежу! — _: напомнил Егор.

— Ты — другое дело! Ты — брат мне! А значит, самый лучший, самый умный и добрый! — чмокнула в щеку и добавила: — Вот только почему еще и самый несчастный?

— Есть еще невезучие! Те, кто в зоне навсегда остались. Они не выйдут. Даже мертвыми — в зэках канают. А я на воле! Живой! — скрипнул зубами, привстал в постели.

— Можно? — вошла в комнату Лидия и выпалила сразу: — Люди добрые, помогите! Можно мой Антошка тут жить станет? Вон как его избили в интернате! Зверье — не дети! Позвольте ему здесь жить! Платить буду, как и за себя! — заплакала баба.

— Ну что, Егор? Как скажешь? — увидели оба вошедшего мальчишку. Губы рассечены, вспухли. Под глазами черные синяки. А на лице улыбка.

— Мам! Я ничего плохого не сказал, клянусь Одессой! Я только одну слегка за задницу ущипнул и пригласил к себе на ночь. Она оказалась новой воспитательницей…

— Она отказалась? — спросил Егор, давя смех в кулаке.

— Сначала спросила, зачем приглашаю. Я и ответил, что о та

ком в Одессе знают малолетки. А в ее возрасте давно пора уж испытать и помнить. Она меня хотела схватить за ухо. А я ей сказал, что пусть потрудится пошарить ниже.

— Да, Антон! Выходит, не оценила! Ну а почему тебя лупила не она? Кто выгнал? Воспитательница? — спросил Егор.

— Она так завизжала, что я чуть не оглох. Велела пацанам выкинуть взашей. Но я не ушел, покуда не сказал все, что думал о воспитательнице.

— Что ты ей сказал?

— На нашем пляже к ней не только ни один хахаль, даже Цезарь не подошел бы! Ему девятый десяток, и он уже лет пять не клеится к кралям!

— Антон! Зачем тебе понадобилась старая воспитательница? — опомнилась Лидка.

— Остальные не пришлись по вкусу! Худые и заморенные! Подхалимки и зубрилки! От таких мужики в первую ночь в притоны линяют!