А тут эта гречка в разверстом человеческом чреве... И органы к ней. Поймите: конечно, чужие половые органы – это чужие половые органы. Но покажите любому мужчине отхваченные ножом половые органы, и он увидит в них свои собственные.

«А что если это намек? – думал я, тупо уставясь во чрево бабы Фроси. – «Будишь нудить и намекать на убогость меню, останешься без своих драгоценностей»?

Нет, в это невозможно поверить. Почему невозможно? Только сумасшедший мог убить беспомощных стариков. Конечно, это намек сумасшедшего... И какой доходчивый...

Что же делать?

Как что? Жена – это жена. Это женщина от Бога. Надо посмотреть не оставила ли она еще каких-нибудь следов и улик... А потом бежать домой, и звонить в милицию.

Звонить в милицию? Девятьсот девяносто девять шансов из тысячи, что убийства повесят на меня.

Не позвоню – все равно повесят...

И пусть повесят... Не Вере же сидеть... Мать все-таки. И дочка без нее не сможет...

Надо звонить».

– Ты на работу не опоздаешь? – спросила теща с укоризной, когда я сам не свой вернулся в дом с пучком зелени в одной руке и сережкой в другой. – Уже девятый час.

Я не ответил, сунул ей в руки сережку и позвонил в милицию. Послушав, меня, Светлана Анатольевна побледнела, схватила Наташу за руку и увела в дальнюю комнату. Вернулась спустя минуту, – взбудораженная, лицо в пятнах, глаза влажные, – и спросила с трудом выговаривая слова:

– Что... теперь... Что теперь будет?

– Похоже, Светлана Анатольевна, мы с вами скоро надолго расстанемся... Если не навсегда, – ответил я и, взяв с аптечной полки картонную коробку с лекарствами, протянул теще.

Скоро вся квартира пахла валерьянкой.

Глава 2. В камере. – Могла или не могла? – Женихи и кровавые мальчики.

В КПЗ я просидел двое суток.

В одиночке.