Когда я нырнул мне стало жутко – плеск напомнил звук, с которым высовываются из воды скаты, – но я был хороший пловец, одежда мне не мешала, так как плыл я в одном белье, а остальное платье, увязанное в узелок, держал в зубах; я быстро добрался до лодок, наполовину утопленных, чтоб не рассохлись, и так же быстро прошел мой страх.

Часов у меня не было, и я не знаю, сколько времени ушло на вычерпывание воды, но думаю,– не меньше пяти-шести часов.

Управившись, я высмотрел в бухте подходящее место и, гребя на корме одним веслом, чтобы меньше было шума, подплыл к берегу.

Не знаю, радовался ли так Христофор Колумб, как радовался я, ступив на землю. При мысли о том, сколь велики Соединенные Штаты, сколь ничтожен полисмен и далека бразильская полиция, я испытал такое блаженство, что не забуду его до конца моих дней.

Я разделся догола, чтобы просушить белье, и уселся на камень, как Адам в земном раю, только мне, наверно, было похолодней.

«Лунный свет», уже наполовину разгруженный, показывал мне свою красную ватерлинию…

Луна была на небе, полисмен на молу и акула в море.

II

Спокойная совесть иногда приводит к беде. Озабоченный человек не спит, и у него не крадут одежду.

Когда я проснулся поутру, трясясь в ознобе как малярик, и кашляя как чахоточный, то с грустью обнаружил, что в золотой стране кто-то еще беднее и несчастнее меня.

Не знаю, честное слово, что огорчило меня больше – нужда человека, укравшего мое платье (можно себе представить, как же он-то был одет!), или сознание, что я не единственный бродяга в роскошном Майами.

Прошло немного времени, показалось солнце, сияя золотыми кудрями и т. д., и я, прикрываясь одной рукой спереди, а другой сзади (сами понимаете, надо было как-то выпутываться!), поспешил к ближайшему шале.

Шале именовалось «Мой коттедж».

Я позвонил, очень коротко, чтобы успеть водворить руку на прежнее место, и стал ждать. Через несколько минут мне отворили.