28 июля вскоре после полудня в Павловскую гавань на острове Кадьяк

Крестясь и кланяясь, черноволосые, стриженные в кружок кадьякцы и русские во главе с Иваном Кусковым направились к дому правителя Баранова.

На кухне правителя топилась огромная печь, было жарко, Баранов выпил несколько чашек чая из кипящего самовара и совсем разомлел. Он снял с себя меховую рубаху и остался в русской полотняной косоворотке. Парик он тоже снял и положил на стол. Баранову за пятьдесят. Он небольшого роста, сухощав и подвижен. Лицо выразительное, глаза голубые, ласковые. Он совсем лыс, только сзади немного сивых волос, будто приклеенных к голому черепу.

У крыльца залаяли собаки. Баранов не повернул головы.

— Александр Андреевич, — сказал плечистый промышленный

— Пусть войдет в дом, — отозвался Баранов, утирая пот большим полотенцем. — Что там стряслось? Он забеспокоился, но не показал виду… Партия Ивана Кускова должна промышлять бобра в Чугачской губе.

В дверях показался высокий и носатый Иван Кусков. Он был очень молод, но деловит и упорен. Баранов любил его и верил ему. Александр Андреевич сразу понял, что передовщик устал. Под глазами черные круги, нос заострился. В огромных руках он мял свою меховую шапку.

— Садись, Ваня, попей чайку.

Кусков бросил шапку на пол.

— Не время чаи распивать, Александр Андреевич… Лебедевский мореход и приказчик Григорий Коновалов много наших байдарок захватил, ограбил сухие запасы, а тех кадьякцев, что не захотели на него работать, забил до смерти. Наших промышленных грозится смерти предать. Говорит, я-де отучу вас в Чугачскую губу плавать. Никаких законов для него нету. Мне, говорит, токмо в Енисейске с долгами рассчитаться да дело свое открыть, а на прочее мне наплевать. Жительствовать я здесь, на Аляске, не собираюсь, и диких мне жалеть нечего…