Иван Ларионович извлек из кармана поддевки сложенные трубочкой несколько листиков бумаги.

— Примите, ваша светлость.

Князь бросил бумаги на стол.

— Не уезжай из Петербурга. Через месяц наведайся.

Иван Ларионович возликовал и осмелился поцеловать пухлую руку князя, унизанную перстнями.

— Ваша светлость, премного благодарим. По гроб жизни обязаны вашей светлости, — кланялся он. — Не откажите принять на память. — Купец вытащил из кармана перстень с большим алмазом.

— Спасибо, братец, на память возьму, перстень мне нравится.

И подумал: «Три тыщи перстень стоит, порадую сегодня Машеньку».

Выйдя из княжьего дома, Голиков забрался на дрожки и приказал кучеру везти его в трактир. В это же время человек с печальным морщинистым лицом, на углу ожидавший купца, перебежал улицу, неуклюже влез в седло и рысью пустил свою лошадь за купеческими дрожками.

Усевшись за стол в знакомом трактире, Иван Ларионович заказал обильный обед и послал кучера за своим поверенным.

Человек с печальным лицом, закинув поводья своего коня за коновязь, тоже вошел в трактир и занял место поблизости от купца Голикова.

Поверенный Ивана Ларионовича считался в Петербурге солидным правоведом, имел собственную контору у Гостиного двора. Он не заставил себя ждать. Вскоре половой подвел к столу купца небольшого человечка в очках, похожего на чиновника мелкого пошиба.

— Как поживаете, дорогой Иван Ларионович?

— Вашими молитвами, Петр Федорович.

— Есть что-нибудь новенькое?

— Клюнул его светлость.

— Рассказывайте, рассказывайте, мой друг, — заторопил стряпчий.

— Сначала выпьем по махонькой, закусим чем бог послал.

Знакомцы некоторое время молчали. Петр Федорович основательно навалился на еду. Иван Ларионович только делал вид, будто ест. Последнее время он питался исключительно жидкой кашицей и теплым молоком, в котором размешивал яичный желток.