Наталья Медведева

Я вышел из лагеря в заволжских степях и влюбился в мертвую жену. Я стал о ней навязчиво думать и видеть ее в характерных для нее сценах. Сцен, на самом деле, в темных глубинах моей памяти много, я сам инстинктивно отобрал, видимо, самые сильные и яркие. Дальше я их назову…

Я влюбился, влюбился. Меня особенно грело, что я ее вдовец, хотя мы не жили с июля 1995, а погибла она в ночь со 2-го на 3-е февраля 2003 года. Я помню, когда пошел к милиционерам сдавать бумаги на паспорт, так важно и меланхолично заявил: «вдовец». Они хотели написать «в браке не состоит» и тем самым оттягать у меня мою Наташку. Я настоял, чтоб писали «вдовец», и в паспорт хотел поставить, но выяснилось, что нельзя. Я был разочарован. Про себя я подумал, что, видимо, я стал ею гордиться. А еще я подумал, что предпочитаю ее мертвую — ей живой. И признал, что действительно предпочитаю. Живая она была неверна, строптива, иногда глупа, иногда мудра, стала худа до безобразия, еще чуть-чуть — и за нее было бы стыдно. Живая она пила, скандалила, видимо, стала принимать героин. У нее возник комплекс обиды на мир, горькой и отчаянной обиды. Мертвая, она теперь послушно исполняет роль архетипической проклятой, падшей женщины, талантливой до соприкосновения с гениальностью, отвратительно неуживчивой когда-то, на фото которой граждане все больше глядят с обожанием. Жаль, не все фотографии ее до 30 лет сохранились, она бывала красива как демон. Еще одно преимущество мертвой жены перед живой — она не сможет вас опозорить, изменив вам. Уже ты не можешь мне, Наташечка, делать мерзости, так-то… Только пользу приносишь — современники размышляют вот как: что же за сверхчеловек этот Эдуард, если с таким демоном смог тринадцать лет прожить? И продолжая мысль, они считают меня очень сильным Суперменом.

О смерти Наташи я узнал в такой трагической ситуации, что меркнут все бразильские сериалы, и Достоевский, будь он жив, застеснялся бы своей неадекватности.