Углубляясь в темный колодец времени, нахожу ее и себя в самом конце 80-х. Мы в нашей мансарде в доме 86, rue de Turenne. Вторая половина дня, вчера она была крепко пьяна, мы ругались и совокуплялись, ненавидя друг друга потом. Она пьет красное вино, расплескивая его по розово-грязному ковру, вылезла из-под одеял и нашего (я сам сшил его) красного с золотым серпом и молотом покрывала. Я еще в постели, у стены, под покрывалом. На ней только красные трусы, сочные сиськи подрагивают, ее венчает куст красных волос, она слушает, врубив на всю мощность, Грейс Джонс «Аморэ миа!» И подпевает: «Love me forever / And let's forever / To be tonight…» И танцует с грацией сильной тигрицы, рост сто семьдесят девять сантиметров. Из постели я любуюсь ею. И не останавливаю, не пытаюсь ругать за то, что вчера она напилась до дикости. Я понимаю, что она в экстазе. Вот как я эту сцену и Наташу вспомнил в стихотворении «Наташе-1», написанном уже после тюрьмы:

Мы мало зрели парижских прикрас, Наташа! Мы мало гуляли в вечерний час, Наташа! У музея Пикассо тебя я застал, ты шла и пела! Я мимо прошел, я тебя обожал, и душу и тело! Вечер спустился и был тогда, ты шла в берете! О, если б вернуть мне тебя сюда, и чувства эти. «Аморе миа!» — пела Грейс Джонс, пантера, пантера… Так была ты безумна, и красных волос куст этцэтера! «Лав ю форэвер!» — кричала ты и ноги сбивала. Ты умерла, ушла в цветы, и было мало!