Мало мы съели устриц. И роз мы нюхали мало Тринадцать лет и всего-то слёз, лишь миновало Ай лав форевер твое лицо и красный волос. О, если б знал я, в конце концов, что значит твой страшный голос А значил он вот что: смерть в феврале, под одеялом. Мы мало жили, и ног в тепле мне было мало…

Выпив, она не устранялась, не спала, как обычные алкоголики. Она впадала в экстаз. Ноги она сбивала, потому что натыкалась коленками, икрами и щиколотками о нашу небогатую и немногочисленную мебель. «Аморэ миа» в исполнении черной пантеры, как ее называли, Грейс Джонс — действительно мощный и глубокий гимн любви, любви вообще: не кого-то к кому-то, а гимн той трагической травле, которую партнеры устраивают друг другу. Ну да, это трагическая травля. Наташа пела вместе с Грейс, и ее голос, низкий и надтреснутый, звучал как любовный вой, как каннибализм самой страшной пробы. Жаль, что Наташа не исполняла эту песню на людях и не осталось записи. Это был ее персональный вой и ее суть.

Стихотворение «Наташе-2» также включило в себя детали нашей жизни в мансарде на 86, rue de Turenne (недавно кто-то вывесил на сайте «Э. Лимонов вне политики» фотографию нашей с нею крыши и нашей мансарды):

Мы любили друг друга при Миттеране, А когда к власти пришел Ширак, Мы разошлись, как в Вавилонском плену израильтяне. Вот так, моя мертвая, вот так… Там летали самолеты на твои день рожденья. О четырнадцатое число! О июль! Там остались всегда возбужденье, волненье, Там всегда над окном надувается тюль… Там на рю де Тюренн Больше нет этих сцен. Там, где жизнь в розовом цвете цвела — Лишь чердак… Это так. И парижских небес зеркала…