Я был ошеломлен театральным зрелищем, зато привыкшие к нему повара не обратили никакого внимания. Лишь один из них, Данте, прервал свое занятие — он в это время солил баклажаны — и изобразил улыбку, впрочем, не совсем искреннюю. Вскоре я узнал, что мажордом появлялся на кухне каждый день и его великолепие больше ни на кого здесь не действовало. В тот раз на нем был яркий синий камзол, расшитый оранжево-розовыми и золотыми нитями. Когда он проходил мимо, меня окутало облако аромата сирени. Мажордом бросил старшему повару какой-то вопрос: что-то насчет соуса или супа, точнее не могу припомнить — настолько был потрясен его видом. Затем поджал губы, помахивая веером, выслушал ответ и прощебетал:

— На твое усмотрение. — Величественно, даже с некоторым оттенком негодования, словно укоряя нас за обыденность, удалился.

После его ухода старший повар обратил внимание на меня. Я в это время собирал с рубашки последние крошки и очень хотел превратиться в невидимку, чтобы задержаться в этих райских кущах. Но старший повар, заметив, что я все доел, принес мне коричневую, округлой формы штуковину, которую назвал картошкой. До этого я ни разу не видел этот экзотический овощ из Нового Света, но он мне сразу понравился своей увесистостью и земляным запахом. Повар дал мне орудие и объяснил, что это нож для чистки кожуры, показал, как им пользоваться, и велел приступать к работе.

И я начал. Чистил, подметал, вывозил мусор, приносил воду (огромные количества воды), складывал дрова, разжигал печи, отмывал тяжелые горшки — и все это за еду и соломенный матрас в людской. Потребовалось несколько дней, чтобы я осознал, что старший повар, его звали Амато Ферреро, взял меня к себе в ученики.

Раздосадованный подметальщик Джузеппе прежде меня понял, насколько мне повезло. В качестве ученика повара я сразу занял положение выше, чем он, и жалкий пьяница не мог этого стерпеть. Каждый раз, проходя мимо, он шептал: