На самом деле Рудольф полагал, что следовало бы препоручить себя милости Божьей. Однако, будучи правоверным католиком, не верил в адово пламя, хотя несколько раз видел, как на Петржинском холме пляшет, играя на дудке, сам Сатана. Во что Рудольф точно верил, так это в забвение — в то, что после смерти можно не чувствовать, не сознавать, а самое главное, не страдать. И тем не менее, когда император впервые обо всем этом задумался, именно идея страдания послужила ему главным препятствием. Правда заключалась в том, что Рудольф боялся высоты, ненавидел воду, а также не испытывал особой радости при виде любых шнуров и веревок. А от вида крови, особенно собственной, его неудержимо тошнило. Именно поэтому личный лекарь императора был последователем Парацельса. Нет-нет, никаких кровопусканий, никаких пиявок. Только пилюли, травы, тонизирующие средства — вот чем лечили Рудольфа. А поля боя, рыцарские турниры, фехтовальные поединки, которые ему, как императору, требовалось посещать, удостаивались его присутствия лишь с поистине императорской дистанции. На охоте Рудольф старательно отвращал свой взгляд от кровавой бойни. Он всегда ел только хорошо приготовленное мясо. Тем не менее никуда было не деться от крови, текущей быстро и в немалом количестве. Ибо Рудольф уже сидел на кровати, отвернувшись от чаши с опилками, над которой он держал кисть одной руки, тогда как в другой его руке была крепко зажата бритва.

Один отважный удар — и императорское левое запястье украсилось тонкой красной линией.

— Вацлав! — тут же завопил он.

Петака зевнул.

— Я здесь, ваше величество, — Вацлав, преданный камердинер, лежал на полу за дверью меж двух стражников, надеясь хоть немного передохнуть. Услышав вопль, он тут же вскочил и пулей влетел в императорскую опочивальню. — Что случилось, сир?