Но вот величественное торжество закончилось, Зеев провел ее в свою комнату-мастерскую напротив кладбища, которой предстояло стать их домом. И сердце Рохели, которое только что раскрылось подобно цветку, обласканному солнцем, вдруг сжалось, словно от дыхания мороза. Очаг, сырой и черный от сажи, был увешан покачивающимися заготовками для деревянных башмаков, где каждая пара подходила под размер соответствующей персоны. Первоначально изготовленные из древесины, эти пары тем не менее не были радостными и блестящими подобно листве, а скорее напоминали куски плоти, вырванные из тела дерева. Рохели они казались останками побоища, строем бесформенных кукол. «Во что обратятся эти заготовки, когда стемнеет», — со страхом подумала она.

— Когда кто-то умирает, я убираю заготовку из этого ряда, — объяснил Зеев, подходя к буфету и доставая оттуда коробочку с кремнем, чтобы зажечь свечу на оловянной тарелке. В комнате было холодно — даже холоднее, чем снаружи.

— Пожалуй, камин сегодня лучше не разжигать, — заявил он. — Давай сразу в постель. Незачем попусту тратить добрую растопку.

В комнате был всего один стол и один стул. Теперь, когда Зеев приподнял свечу, Рохель разглядела прикрепленные к стропилам шкуры животных. Там были полоски и цельные шкуры, выкрашенные кроваво-красным, чернильно-черным и бурым. Из-за них в помещении висел запах бойни, а поверх него — какой-то тошнотворно-сладковатый аромат, вроде душистого воска. «Я вошла в лес мертвецов», — с содроганием заключила Рохель.

— Плотник уже делает для тебя стул, жена. Два стула, подумать только. Нам очень повезло, у нас есть крыша над головой… — Зеев поднес свечу к кровати. — Блаженны имеющие одежду на теле и пищу в желудке.

Кровать, приподнятая над полом для защиты от сквозняков и паразитов, занавешенная пожелтевшей от времени тканью, напомнила Рохели гроб.

— Подойди сюда, жена.

«Придется сделать новые занавески, — решила Рохель, — а потом заменить промасленную бумагу в единственном окне настоящим стеклом.