— Жена, не стой там попусту. Я тебя не обижу.
Рохель еще плотнее закуталась в свой плащ.
— Ужинать нам сегодня ни к чему, так что лучше сразу в постель.
Она колебалась. Свеча в руке у Зеева отбрасывала воронку света, что освещала восьмиугольные паутинки в углу, и Рохель представила себе, как пауки подслушивают, что происходит на брачном ложе, взбираясь по своим нитям, криволапые и горбатые, а утром скороговоркой сплетничают на своем писклявом паучьем наречии. У основания световой воронки находилась борода Зеева, а остальное его лицо плавало выше, словно пузырь. У него были пухлые щеки, точно у старого драного котяры, откуда торчали пучки шерсти, а его круглые глаза были цвета клевера. «Это мой муж», — вздохнула Рохель. В свои тридцать три года он уже казался ей стариком.
— Не бойся, жена.
По плинтусам зашуршала мышка. Городской крысолов, что расхаживал по улицам с шестом, увенчанным клеткой, откуда свисали привязанные за хвосты крысы, — вот кто всегда ее пугал.
— Рохель?
Итак, он назвал ее по имени. Рохель.
— Рохель, твой долг — повиноваться мужу.
Рохель знала об этом из небольшого наставления, которое выслушала на кухне жены раввина, пока шилось ее подвенечное платье. Тогда все лица были теплы от огня в очаге, внуки и внучки Перл суетились вокруг. Тогда этот долг казался чем-то почти приятным и уютным. Но здесь и сейчас долг был слабым утешением. Он означал, что Рохель должна заставить свои ноги двигаться, должна подойти к кровати, снять с себя одежду. А потом ей надлежало послушно улечься в разверстую могилу постели, заключать своего супруга в брачные объятия.