— Рохель…

После того как умерла ее бабушка, день свадьбы полагалось отложить по меньшей мере на тридцать дней скорби. Кроме того, церемония не могла состояться в Шаббат или в какой-либо праздник и, согласно закону, должен был пройти срок в пять нечистых дней Рохели, считая от первого пятна крови на тряпице, и еще семь дней, считая от момента исчезновения всяких следов кровотечения. В тот вечер, когда все следы крови исчезли, Рохель приняла ритуальное очистительное омовение в микве.

— Не бойся, — нежно сказал Зеев.

«Лучше бы он молчал», — подумала Рохель. Тогда ей легче было бы начать ставить одну ногу впереди другой, двигаясь к кровати. А Зеев уже разувался, снимал брюки, кипу…

— Я не чудовище — поверь мне, жена.

Рохель много чего знала про чудовищ — к примеру, про водяного, что жил в реках и озерах. Или про даму воющего ветра, что кричала о своем ребенке в дымовые трубы. И про огненного призрака, который мог превратить тебя в камень, гнилой фрукт, сухую траву перед жатвой, и про лесного дикаря, пронзительно лающего в чащобах, про мужчин с песьими головами, обращенными назад коленями, про единорогов, грифонов — наполовину львов, наполовину орлов, и про гиперборейцев — ужасных гигантов которые живут тысячу лет.

— Завтра рано вставать. Подойди, помолись со мной.

Но ноги Рохели словно приросли к полу.

— Подойди, жена.

Да простит ее Господь, но в этот момент Рохель подумала о том, что подбородок ее мужа движется совсем как у Освальда, мула старьевщика Карела, когда тот жует овес. Кустистые брови ее супруга взлетали при каждом слове. И возбужденное предвкушение новой жизни в груди у Рохели, которое так приятно грело ее все свадебное торжество, теперь тяжким грузом осело у нее в животе. Усталые ноги ныли. А в голове будто поселился рой непрерывно гудящих пчел.