Генерал вышел из комнаты, я за ним. Во дворе он с любопытством оглянулся наменя.

- Надо полагать, - сказал он задумчиво, - ты, когда вырастешь, тожезахочешь быть солдатом.

- Да, сэр.

Лицо его было очень серьезно, губы вытянуты в нитку. Одной рукой онвзъерошил мои длинные волосы; другая то сжималась в кулак, то разжималась.

- Давай-ка, - заговорил он, - давай-ка я назначу тебя при себе особымадъютантом, чтобы помогать мне, если я за чем недогляжу.

Меня так и распирало от гордости, я был до того рад, что чуть не заорал вовесь голос; но я сдержался, отдал ему честь и сказал только: “Очень хорошо,сэр”. И долго еще стоял, глядя ему вслед, пока он спускался в долину.

Я не мог сразу вернуться в дом. Мне нужно было побыть одному в своей славе;и я стоял тихо-тихо, глядя вдаль, туда, где река под лучами заходящего солнцаказалась блестящей красной лентой. Постояв так немножко, я вошел в сени.

Из гостиной доносился смех Джейн, это меня удивило: со смерти матери онаеще ни разу не смеялась. Я вошел - и правда, она стояла там с адъютантом исмеялась каким-то его словам. Увидев меня, она умолкла, а капитан Джонс шагнулко мне, протягивая руку.

- Здравствуйте, сэр, - сказал я с достоинством, помня, что я теперьвоенный.

- Здравствуйте, - ответил он.

- Капитан Джонс, генерал Уэйн и еще несколько офицеров будут жить у нас,Бентли, - сказала Джейн.

- Знаю.

Я пошел прочь и в дверях услышал, как капитан Джонс сказал:

- Уж вы извините мой мундир. Мы все теперь смахиваем на нищих.

Следующие несколько дней были, кажется, самые интересные в моей жизни. Явсегда считал, что наш дом - скучное место, потому что мне не с кем былоиграть, кроме Энн и Джека, сына сторожа. А тут сразу две тысячи солдат - и всаду, и на лугах, и вдоль длинного спуска к реке. За одну ночь всюду, какпузыри, повыскочили палатки, а под навесами и возле них стояла целая сотнялошадей. На лужайку перед домом вкатили шестнадцать пушек - черных,безобразных, но я просто глаз не мог от них отвести.