А солдаты! Я подружился с многими из них до того, как явился книгоноша, нопро книгоношу я расскажу после. Генерал Уэйн, как видно, всем дал знать, чтопроизвел меня в офицеры, потому что солдаты стали звать меня “лейтенант”, и яочень этим гордился, хоть и старался не показывать вида. Я таскал для них накухне лепешки и хлеб - у нас у самих было не так уж много, но у них вовсеничего не было; и все свободное время я проводил в лагере. Солдаты рассказывалимне всякие истории, кое-кто из них знал моего отца. Иногда они позволяли мневзять в руки мушкет, но мушкеты были большущие, больше меня, и такие тяжелые,что я еле-еле их поднимал. От того, что я видел в лагере, мне порой становилосьскверно на душе. Люди вечно мерзли: им не хватало одежды и одеял; редко у когобыли башмаки, а уж худые все были - смотреть жалко. У меня становилось сквернона душе, и я уже сам не знал, хочу ли я быть солдатом. Но они не переставаятолковали о том, что когда-нибудь им пришлют из Филадельфии жалованье - и тогдавсе будет не в пример лучше.

Надвинулась зима, а солдаты всё стояли у нас в долине. Их подходило всёбольше, пока не набралось около трех тысяч. По ночам их костры поблескивали втемноте, как светляки, а днем у них шли сплошные ученья и разводы. Я не могпонять, к чему им столько муштры, но однажды капитан Джонс объяснил мне: затем,чтобы помнили, что они солдаты, и забывали, что голодают. Я дивился, как этоможно голодать и все-таки жить так долго. Но война - очень странная вещь, в неймногое непонятно.

В доме у нас стало людно. Гостиная служила генералу Уэйну штаб-квартирой,иногда он проводил там целые дни - писал, сидя за столом, принимал курьеров,отправлял курьеров. Я знал, что если он пишет – значит, требует денег ипровианта для своих солдат, все разговоры вертелись вокруг этого. Целыми днямиверховые подъезжали к дому и отъезжали, и не раз, проснувшись ночью, я слышал,что у крыльца бьет копытом лошадь.