- Так не согласны?

- Никак нет! Согласу не даем!

- Не подписываете?

- Храни бог греха...

- Но ведь ваше дело проиграно?..

- Это - не та бумага!

- Фальшь!..

- Как твоя фамилия? Кто это сказал "фальшь"? выходи сюда: кто ты таков?

- Братцы! Не выдавай!..

- Что-о-о?

В шуме и гаме пишется новый протокольчик, и новый распоясовский мужик везет его куда следует, погоняя лошадь.

И становой уезжает тоже на распоясовских лошадях.

Эти два неожиданные удара, эти две бумаги, так жестоко обманувшие надежды распоясовцев, так много поглотившие денег, разрушившие так много мечтаний, в первую минуту до того потрясают распоясовцев, что они не знают, что делать.

Нет у них никого, к кому бы обратиться, узнать - как быть:

дьячков сын пропал, Пармен пропал, никто ничего не знает.

Старшина гнет на "ихнюю" сторону, в сторону фальшивой бумаги. Что тут делать? "Да неужто нет правды на свете?..

Время теперь не прежнее!.." И как только эта мысль о правде вступает в головы распоясовцев, остолбенение их тотчас же заменяется жаждою борьбы в сотни раз сильнейшею той, которая двигала ими в первых двух попытках.

- Али правды нет на свете? - гремит "коновод", вдруг взявшийся незнамо откуда. - Подымай, ребята, последними животами!.. Все одно помирать!

- Выпускай последний дух!.. Авось сыщется правда-то!..

- Бог-то на небе, чай, есть!

- Оскребай, ребята, что есть! Н-но! заодно!

Этот момент в жизни распоясовцев был полон таким удивительным самоотвержением, какое бывает только в самые решительные минуты. Выворотив все, что "оставалось", "выпустив последний дух", распродав "коровенок, овчонок", распоясовцы стали доходить до Москвы, которая казалась им выше губернского города, стали доходить в Петербург, после того как Москва "просолила дело".