И когда в Петербурге тоже оказалось что-то плохо, то, воодушевившись мыслию, что Петербург сошелся не клином, стали распоясовцы достигать до сената и т. д., пока не уперлись в пересылочную тюрьму. Оставшиеся дома распоясовцы ждали результатов с непоколебимым терпением. Не было случайно проходившего или проезжавшего чрез их деревню человека, к которому они не адресовались бы с расспросами о своем деле и не совали бы ему поросенка, чтобы он сказал все, что знает. Сами они не знали ничего.

- Где у вас бумаги? - спрашивал заинтересовавшийся проезжий.

- Бумаги даны Парме ну.

- А Пармен где?

- В губернии.

- А где такая-то бумага?

- Дьячков сын, Антипкин, взял.

- Где же он?

- Неизвестно...

- А такая-то?

- А такой и не было.

- Должна быть!

- Может, у Пахомки... У Пахомки нагдысь оглядел я бумагу.

- Кае у Пахомки? у Радивона! Радивон сказывал, говорит, у него вишь!

- У Радивона воспяная бумага, эво ты! Припущать оспу...

- А може...

- Так нет бумаг?

- Бумаг у нас, надо говорить прямо, нету!

- Ну, так ничего и нельзя делать!

- Ничего?

- Ничего нельзя!..

Таков был большею частию ответ всех, кто понимал дело или хотел понять его. Всякий раз распоясовцы после таких расспросов становились грустнее и всё больше и больше чувствовали железную силу незнания и бессилие разорвать эту паутину "сроков", "просрочек", "апелляций", "кассаций", "скопий".

Спасибо, большое спасибо прохожим богомольцам, отставным солдатам и прочему захожему люду, тоже, как и распоясовцы, не понимавшему в этом деле ровно ничего. Те всегда говорили, что их дело верное, что повернуть его можно как угодно, что стоит только дойти куда выше, а там только черкнут и сразу перевернут всю округу. Солдаты особенно ярко представляли возможность успеха. Они сами бывали в Петербурге и видели всё и знают, "а что ежели становой там что-нибудь, так в Петербурге становые продаются по грошу пара!".