— Как ведет себя боярин Асмус, Свенельд? — спросила Ольга, и взгляд ее был неспокоен. — Что сообщают о нем твои личные соглядатаи?

— Он никуда не отлучается, кроме верховых прогулок. Даже на охоту.

— Ты уверен?

— Вполне. Почему ты вдруг вспомнила о нем?

— Потому что Святослав растет, а вместе с ним растут и его уши. Твой Живан, которого ты вовремя пристроил дядькой, так и не смог вызвать мальчика на откровенный разговор. По его словам, Святослав закрыт, как добрый византийский ларец.

— Мне это нравится, — улыбнулся Свенельд. — Из него растет настоящий…

— А мне — нет! — резко оборвала великая княгиня. — При княжеском дворе всегда достанет доброхотов, готовых поведать ребенку…

И неожиданно замолчала, крепко, в ниточку сжав губы.

— Что поведать? — тихо спросил воевода.

— Правду!

— Ты стала бояться правды?

— Славяне давали роту покорности князю Рюрику. Даже мой отец, князь Олег, прозванный Вещим, назывался только правителем славян.

— Однако это не мешало жить ни ему, ни тебе. Князю Игорю пришлось отравить его, чтобы наконец-то прорваться к Великокняжескому Столу.

— Мы, русы, лишь чистая река в океане славян. Рано или поздно эта река иссякнет, Свенельд.

— Я наполовину славянин. Может быть, поэтому я никак не возьму в толк, чего ты боишься.

— Единого восстания славян, мой великий полуславянский воевода.

— Они привыкли опасаться моих мечей.

— Никаких мечей не хватит, чтобы примучить все славянские племена. Их — тьмы темь. Они уйдут в леса, а мужчины с дубинами перекроют все наши дороги. И поставят крепкие заставы у Днепровских порогов.

Свенельд помолчал. Усмехнулся невесело:

— И поэтому ты настойчиво просишь меня отказаться от собственного сына.

— Не поэтому, Свенди, — горько вздохнула великая княгиня. — Только во имя спасения всего Великого Киевского княжества. Только во имя его.

— И во имя спасения ты вспомнила об Асмусе?