Он содрогался при одном виде опилок, даже карандашной стружки, ибо его коллеги пользуются ими, чтобы заглушить стук барахлящей коробки, и, даже соблюдая диету, не мог класть в кофе мед вместо сахара, как это делала Эдипа, ибо мед, как и все вязкие вещества, причинял ему муки, слишком живо напоминая то, что добавляется в моторное масло, дабы хитростью заманить его в зазоры между поршнем и стенкой цилиндра. Однажды он покинул вечеринку: в его присутствии упомянули взбитые сливки, и он усмотрел здесь злонамеренность. То был венгерский эмигрант-кондитер, просто рассуждавший о работе, но в этом весь Мучо — сама ранимость.

В машины он, по крайней мере, верил. Даже слишком, — да и как он мог не верить, когда видел посетителей — людей беднее себя — негров, мексиканцев, белых нищих, целая процессия семь дней в неделю, привозящая самое богопротивное старье — моторизованное, металлическое продолжение собственных тел, тел родственников, похожее, должно быть, на всю их жизнь, жизнь без прикрас, как она есть, очевидную для любого незнакомца вроде него перекособоченный корпус, проржавевшее днище, крылья, перекрашенные в колер, неуместный как раз в достаточной степени, чтобы упала цена, а вместе с ценой и все настроение Мучо, салон, безнадежно пропахший детьми, супермаркетным бухлом, двумя, а то и тремя поколениями курильщиков, или порой лишь пылью, пока выметаешь в салоне, тебе приходится смотреть: вот что на самом деле осталось от их жизни, и невозможно отличить выброшенное сознательно (ведь столь немногое, полагал Мучо, попадалось им в руки,