Спускаемся с вершины по-прежнему порознь, не пользуясь веревкой. Штурмуем следующую стену — маршрут Альбертини на первый Маньяги, затем поднимаемся на второй и по маршруту Лекко выходим на третий Маньяги. Добираемся до самой вершины Гриньи, где я делаю наконец короткую передышку, чтобы Тони мог поснимать в свое удовольствие.

У него превосходный фотоаппарат. У меня такого нет. У него замечательные диапозитивы, которые он сделал во время своих восхождений, а у меня нет ничего. Он приехал из своей далекой страны в мою, где все его прекрасно знают и восхищаются его мастерством. Владеет двумя иностранными языками. А может быть, он принадлежит к какой-нибудь высшей расе? Зачем же я тогда лезу из кожи вон, стремясь показать ему свое умение, и попросту рискую жизнью, пренебрегая необходимыми мерами предосторожности, которыми обязательно пользуюсь в другое время, когда поднимаюсь со своими друзьями?

Время шло к полудню.

— Может быть, ты проголодался, устал? Хочешь, вернемся в Резинелли по противоположному склону Гриньи, чтобы ты мог как следует ее разглядеть.

Он отвечает:

— Ну что ты. Давай лучше обойдем всю Гринью.

Я так и думал. Мне уже много раз приходилось слышать о том, что люди германских кровей не знают усталости и если даже устают, то не признаются в этом.

Спускаемся по гребню Сегантини. На легких скалах второй категории, кое-где переходящих в третью, я шел, поигрывая равновесием, делал эффектные прыжки, небрежно преодолевал перепады — как бы совершал легкую прогулку.

И вдруг я теряю это самое равновесие и стремительно качусь кубарем к огромной щели глубиной метров в сто. Это конец: «Ну, здравствуй, Смерть. Вот и я».

«Здравствуй, Карло. Я ждала тебя», — отвечает она.

«Это я понял. Но как ты оказалась здесь, наверху?»