Андрей наблюдал за бурей, несущейся в гнетущей темноте, – огромная тень цвета индиго, окутавшая небо, мчалась над неровной ссохшейся коричневой землей. Ветер дул ледяными порывами, донося свежий запах снега, пока буря наконец не зависла над обширной долиной, на краю которой находились разрушенный монастырь и жалкие лачуги, как будто хижины и церквушка скатились по склону и остались лежать там, где упали, неинтересные больше никому, кроме мертвых, покоившихся там в течение столетий.

Андрей пролез под развалинами ворот у стены и стал вглядываться в группу замерзших женщин и детей, жавшихся друг к другу, чьи неясные контуры маячили в мерцании густого мелкого града, уже сейчас, в начале ноября, предвещавшего скорую зиму. Семилетний Андрей не знал, где они находятся, и, даже если бы его отец или мать сообщили ему это, название места ему все равно бы ничего не сказало. За долгие годы отец вместе со своей маленькой семьей исходил страну вдоль и поперек, и в сознании Андрея все без исключения названия городов и поселков, так же как и географические понятия, безнадежно перепутались. Правда, он знал, который сейчас год, но лишь потому, что каждый второй встречный, с кем отец считал нужным заговорить, пытался вычислить предзнаменование этого года, поскольку новость о событиях Варфоломеевской ночи во Франции уже проникла и сюда, в этот отдаленный уголок государства.