А на другой день Колбат убежал, выкрутив голову из ошейника на вечерней прогулке, и никакие розыски по городку не помогли. Как сквозь землю провалилась собака.

Весь этот день был мороз и страшная вьюга. По аллее и площадям городка змейками вился сухой, рассыпчатый снег; ветер переметал сугробы, как барханы в пустыне, и тут, понизу, свист ветра переходил в шелест пересыпаемого снега. И весь день у складов прохаживались часовые, закутанные в тулупы с поднятыми большими воротниками: так забирал мороз.

К ночи стало заволакивать небо, и, когда мы с Андреем, надев полушубки и валенки, вышли поздно вечером на аллею, чтобы покликать еще Колбата, сухой и острый снег посыпался нам на шею и лицо. Где-то вверху ломались от ветра сухие замерзшие сучья и падали на дорогу. Сквозь черный переплет ветвей над головой небо было мраморное, темное с белым: его заносило клочковатыми облаками. Казалось, что облака проносятся низко, задевая черные сучья. В дальнем конце аллеи из собачьего поселка слышался лай с жалобным подвыванием.

– Чего они? – сказал Андрей. – От погоды? Или скучают по Колбату? Дойдем до них.

Мы пошли. Через десять минут ветер выдул у нас из-под одежды все домашнее тепло и добрался до тела. Около собачьего поселка мы долго кричали: «Колбат!», и ветер относил крик куда-то в сторону. Колбат не отзывался. Продрогшие, мы вернулись домой.

– Завтра вызову Савельева, – сказал Андрей, – наверно, подлый пес залез куда-нибудь в тепло на конюшне и не хочет возвращаться.

Дома Лена, подняв голову над подушкой, спросила:

– Нашли Колбата?

– Нет, – ответил отец. – Спи, завтра найдем.

Утром я проснулась в шесть часов. Слышно было, как за штабом среди широкой площади сигналист играет подъем. Звук был чистый и доносился очень ясно – значит, ветра не было. Мне представилось, что за дверью около нашего крыльца на гладком снегу, наверно, есть собачьи следы – может быть, Колбат прибегал ночью, лаял у двери, а потом убежал, но по следам мы его отыщем. Я быстро оделась и вышла на крыльцо. Никаких следов около крыльца не было видно.