Сынишке ее, Вовке, исполнилось семь, нынче пошел в школу. Ей было всего семнадцать, когда она познакомилась с солдатиком на танцплощадке, влюбилась и, как говорила потом ее мачеха, «дотанцевалась до результата». Шура боялась мачехи. Была бы мать жива, наверное, повернулось бы иначе. Но как было признаться мачехе? Не скажешь такое и отцу. И Шура все откладывала, откладывала, а потом уж было поздно разговаривать. И родила.
Из дома не выгнали, теперь этого не бывает. Посрамили, конечно, как заметно стало. Да и нянчить потом не помогали. Так и рос Вовка ясельником с третьего месяца своей жизни, а дома целиком на Шуриных руках.
Жилось Шуре трудно, и привыкла она жить строго. Легкие мысли ей в голову не шли, а если и случалось, держала она их при себе. Вот и сейчас — шла Шура от Пелагеи Ивановны и думала: «Неужели это Сергея Хохлачева шутки с карточкой?» Бабы считают так. В один голос говорят. Слушать это приятно. Только она не верит. Нравится она ему — знает. Не раз он к ней подступался, и не раз она его спроваживала: «Отстань от меня». Потому что всякая самостоятельная женщина будет соблюдать неписаный закон Загорьева: если родила без мужа, гони всякого мужчину прочь. И Шура без всякой злобы, спокойно соблюдала этот закон. Гнала и гнала.
Разве будет Сережка, кудрявый парень, веселый балагур, девкам жених — карточку ее уносить? Нет, тут что-то не так. Она над этим голову не ломала, но вскоре услышала, что думают другие.