И нечего вспоминать! Что было, то прошло. Молоденькая была, глупая. Вон красота какая кругом. Ива на холме над ключиком еще в листьях стоит — светится как шар золотой. А по оврагам вокруг притихшие темные сосны. Грачи свое отгалдели — до весны. И на реке тишина — нет купальщиков. А в чистой быстрой воде стоят, чудом держатся против течения, малые рыбки.

Звонко постукивали Шурины сапожки по деревянному настилу, нога ступала легко, ровно. «Вот и расколдовалась», — усмехнулась Шура.

А среди ночи вдруг взялся у нее зуб. Верхний, боковой. Да как взялся: ровно ей кто в десну гвоздь вколачивает и там гвоздем крутит и крутит. Заметалась Шура — на один бок, на другой. Встала, чайник согрела, теплым полоскать. Хуже стало. Валерьянки на вату накапала, прикусила, давай ходить взад-вперед. Не помогает. Устала, измоталась, а к утру вдруг щеку вздуло. Откуда эта напасть? Зубы все ровные, белые, не болели никогда. А на работу надо. Это уж потом, отпросившись, можно идти к зубному.

Обвязалась Шура платком, щеку прикрыла, пошла на фабрику.

Тетя Дуня как увидела, так и ахнула.

— А ты еще не веришь! Наколдовали, точно наколдовали. Давай, девка, отколдовывайся скорей.

— Господи, — сказала Шура, едва разжимая губы. — Чего там «отколдовывайся» — к зубному бы поскорей попасть.

— А это само собой. К зубному само собой, расколдовываться само собой. Я тебя научу. Надо Клавкину фоту достать, наговоры ей возвернуть, все болезни ей же и припечатать.

Шура только рукой махнула — хватит, мол, болтать, не до этого мне.