Весёлый дружелюбный тон этой женщины на миг успокоил её. Вчера, уходя от сестры, она думала, что, может быть, видится с ней в последний раз. Сестра была спокойна, всем видом своим хотела показать, что не боится, верит в хороший исход. Но она-то понимала, что сестра хочет поддержать её, затеявшую эту операцию.

Секретарь села печатать на машинке, и каждый удар по клавишам мучительно отдавался в голове. Она поднялась, но секретарь посмотрела участливо:

— Не уходите. Я перестану. У меня и другой работы полно. Шеф, когда волнуется, тоже не выносит стука машинки.

— Ваш шеф волнуется? Я думала, он всегда спокоен.

— Спокоен? Ещё как волнуется. Виду только не показывает. Нельзя. Но я-то его изучила за пятнадцать лет. — И секретарь взглянула на часы, висевшие в кабинете.

Постоянно взглядывала на часы и она. Ей казалось, что с момента, как в кабинет вернулась секретарь, она уже несколько часов томится в ожидании, тогда как стрелка передвинулась всего лишь на двадцать минут. Сейчас движение этой стрелки ей было жизненно необходимо: «Если время операции длится не меньше часа, то это значит, что больного оперируют, что-то там делают, а не просто вскрыли, взглянули, убедились в полной безнадёжности и зашили».

Секретарь вставала, уходила, возвращалась, опять уходила и возвращалась снова. И каждый раз, как только дверь приоткрывалась, у неё обрывалось сердце: он сейчас войдёт, и, значит, всё уже кончено.

Час тянулся вечность. Но когда этот час наконец прошёл и часовая стрелка передвинулась, ей стало сразу спокойнее.

И секретарь, которой невольно передавалось её волнение, тоже облегчённо вздохнула:

— Ну, вот видите, оперируют… Значит, всё идёт хорошо. Не смогли бы ничего, уже вернулись бы. Сегодня в операционной все хирурги.

И опять надежда закралась в душу: «А вдруг окажется, что ещё можно спасти?» Вспомнился давний разговор с сестрой. Скоропостижно умер их общий друг, обе сетовали…