— Но если, если операция пройдёт благополучно… Сколько сможет она?..

— Я оперирую. Бог устанавливает сроки.

К её волнению за сестру теперь добавилось волнение за него. Мало сказать — волнение. Она боялась за его каждый шаг. Лишь бы с ним ничего не случилось, не сшибла бы машина, не заболел бы гриппом… С утра она уже звонила секретарю, появился ли? Здоров ли?

В день операции она пришла в клинику опять вместе с художником. Этот несобранный и, как всегда ей казалось, ненадёжный человек всё это время оказывал ей несравненную услугу. Он переживал период увлечения своей моделью и постоянно сопровождал её в клинику. Появляясь вместе в кабинете шефа, они словно разряжали атмосферу деловой напряжённости. Она понимала, что их вторжение приятно и секретарю, и шефу как некий отдых, передышка от обыденности. Но главное — появление вместе с художником как бы оправдывало перед персоналом ежедневные посещения сестры, вне всяких правил распорядка клиники, и постоянное сидение в кабинете, ставшее уже необходимостью.

В этот день было назначено две операции, и сестру должны были оперировать второй. Шеф только что вернулся, закончив первую операцию. Он встретил их, как всегда, приветливо:

— Ваша сестра уже в операционной, — сказал он. — А эмиссар ваш может идти со мною. Я обещал. — И, обратившись к секретарю, добавил: — Позаботьтесь, чтобы дали художнику форму, бахилы и всё остальное.

Он поднялся и, не взглянув на неё, вышел из кабинета. Вышел и художник с секретарём. Она осталась одна.

Всем своим знакомым и знакомым сестры она запретила приходить сегодня в клинику. Сегодня она ни от кого не хотела сочувствия. Ей не нужны были сопереживатели: «Одна решилась на операцию, одна и должна мучиться». Но сейчас ей стало жутко.

Секретарь вернулась и, взглянув на неё, весело заговорила:

— Художника мы обрядили. Он такой довольный, что будет рисовать в операционной. Спокойно! Операция уже началась, волноваться нельзя. Рюмку коньяку?! Хотите?