— Вы никому не мешаете, сидите!

Она не могла понять, почему он её задерживает. Казалось бы, обо всём договорено. «Может, жалеет меня? Но разве я вызываю жалость? Не думаю. Печалиться себе я не позволяю».

— …Вспомни, что Данте, — как-то сказала сестра, — в самые глубины ада поселяет тех, кто предавался печали, кто «в милом воздухе, что веселится солнцем, печальны были».

«Сестра любила цитировать…» — подумала она, с ужасом ловя себя на том, что иногда думает о сестре уже в прошедшем времени.

Она чувствовала, хотя и не могла сосредоточиться на их разговоре, что говорит он с врачами так, будто хочет, чтобы и она его слушала. Почему-то ей сейчас казалось, что своим присутствием она не только не мешает, но даже в чём-то помогает ему.

Небольшой рисунок на стене, окантованный под стекло и явно непрофессиональный, привлёк её внимание. На рисунке изображён был он в маске, в перчатках, во время операции.

— Что вы там разглядываете? — спросил он, когда врачи вышли из кабинета.

— Неплохой рисунок, — сказала она. — Вас когда-нибудь писал настоящий художник?

— Нет.

— А можно было бы сделать портрет. Вы находка для живописца!

Она заметила, что слова её приятны ему. В этом было что-то непосредственное и милое, тронувшее её — маленькая слабость в таком большом и сильном человеке.

— Я обязательно этим займусь, — сказала она.

— Вы художница? — обрадовалась секретарь.

— Нет, но у меня много друзей художников, и я уже знаю, кого приведу сюда в следующий раз. Вы не откажетесь позировать?

Он развёл руками:

— Пожалуйста. Можно будет порисовать и в операционной…

Такая его готовность вызвала в ней желание улыбнуться, но она сдержалась.