Она оставила их и пошла в палату к сестре.

Взгляд сестры говорил: «Я боюсь. Иду на все эти мучительные испытания потому, что верю в тебя, как и всегда верила. Ты не подвергла бы меня всему, если бы не знала, что я поправлюсь. Знаю тебя, знаю, как неистощима твоя энергия, как тебе самой необходима сейчас эта борьба за меня. Вижу, как бьётся в тебе сила жизни. Всё понимаю. Боюсь. И тоже хочу жить».

Она с ложечки покормила сестру и подробно, в мизансценах, весело рассказывала, как в кабинете шефа орудует сейчас художник. Она старалась развлечь сестру своим шутливым рассказом. И ей это удавалось. Сестра, как всегда, любовалась ею, пока не начинались озноб и рвота.

Мучительно было делать весёлое лицо, не допускать сомнения. Она до изнеможения уставала от этой повседневной игры и, приходя домой, чувствовала, как её покидают силы.

Неотвратимость конца становилась реальнее. «Состоится ли операция? Успеет ли?» Ни на людях, ни на работе, ни даже во сне она не могла теперь найти успокоения. Единственное место, где она чувствовала себя защищённой, — это был его кабинет в клинике. Она поняла, что не мешает ему своим присутствием. Она сознавала свою власть над мужчинами, умела этим пользоваться, но размышляя по этому поводу, решила, что в ней ему нужна сейчас её вера в него, эта вера делает его сильнее, таким, каким он хотел бы быть.

Он не заговаривал с ней о сестре, и она умышленно избегала этого, потому что всё время боялась, что он уже не сможет оперировать.

Этот день был особенно тягостен для неё, давило сердце, с утра лил дождь, было серо и мокро.

Когда она вошла к нему, то сразу поняла, что ничего не состоится. Он сидел в какой-то безнадёжной позе, понурый и серый. Но сказал:

— День назначен. Всё это время мы решали пути операции. Исследования подтвердили наши предположения. Это будет операция-реконструкция. Повторяю, вопрос может стоять лишь о продлении жизни.