Невысокая изящная Катерина выглядит старше и гораздо больше похожа на поэтессу, нежели сестра. Темные шоколадные глаза, и веки тоже темные, слегка припухшие, пышные рыжеватые волосы тщательно завиты и уложены, словно над ними не один час колдовал дорогой парикмахер, но это не так, Катя всегда причесывается сама. Модная бархатная ротонда распахнулась, под ней платье из тонкой шерсти, строгое, отлично сшитое, ботиночки высокие, щегольские — не увидишь, какие чулки носит хозяйка, но уж явно не такие, как Люба, вкус не позволит. Вот только рот подкачал, рот у Катерины крупный чувственный, жадный рот с крупными крепкими зубами, белыми, как алебастр. У Любаши тоже большой рот, это у них семейное, но вялый, бледный, с опущенными уголками, посмотришь на такой, и сразу поймешь, что его владелица надежно несчастлива, и скорей всего, не от судьбы, а по собственной приверженности к несчастью. Непонятно, как в таком случае сказать: Люба была несчастлива всю свою жизнь, или жила, когда была несчастна. Поэтесса, какой с нее спрос, ей положено.

— Это кухня, — быстро говорила Катя, — здесь есть раковина. Тесно, да, но мы не собираемся готовить в этой квартире, так, чаю попить. Большая комната — под кабинет и лабораторию, мы называем ее лабораторией, кабинеты-то у всех есть. — Катин голос зазвучал из другого конца квартиры: — Тут бумаги, а вот этот шкаф с образцами и реактивами не трогай. Сама красильня внизу, в полуподвале. Склад нам не нужен, мы используем склады Петра Александровича.

Люба не поспевала за энергичной сестрой. Подошла к окну кухни, сквозь кисейную занавеску хорошо видны окна напротив, там пусто, жильцы еще не вселились. Слишком близко два крыла друг к другу, если соседи попадутся любопытные, станут наблюдать, подглядывать за Любой…

— Катюша, а гардины, — нерешительно спросила Люба.