— Зачем на кухне гардины? Ты бы лучше посмотрела, что где лежит, такую спиртовку сумеешь разжечь? Пойдем в комнату, скорее. — Катерине всегда требовалось скорее.

Кухню Любаша не запомнила, слишком волновалась. Рассеянно оглядела лабораторию-кабинет: между окон большой обтянутый сукном письменный стол с выдвижными ящиками, слева еще стол, лабораторный, с пробирками, тиглями, разнообразной химической посудой. Ближе к дверям кожаный диван, несколько деревянных кресел с высокими резными спинками. Справа шкафы, их стеклянные дверцы вспыхнули от усталого ноябрьского солнца, наконец-то добравшегося сюда, переползшего холодным лучом по стене, украшенной тремя невыразительными офортами. Катерина проследила за движением солнечного луча без всякого сочувствия, но сочла нужным — не оправдаться, нет, объяснить:

— Не хочу вкладывать деньги в обстановку. Так, самое необходимое. Нам работать здесь, в первую очередь. Вторая комната веселее выглядит, уютнее. А на первом этаже солнца вовсе не бывает.

Вторая комната соединялась с лабораторией внутренней дверью и не имела отдельного входа из коридора. Люба осторожно переступила большими ступнями, сердце стукнуло громко и гулко, воздух почему-то кончился, закололо в легких, кровь прилила к голове. Катя удивленно обернулась:

— Тебе дурно? Что случилось? Покраснела вся, вспотела… Сейчас воды принесу.

Люба опустилась в кресло, судорожно вздохнула, тряхнула головой, отчего прическа растрепалась еще больше, и принялась разглядывать обстановку, а комната разглядывала ее мерцающим зеркалом в овальной дубовой раме. Эта молодая женщина не подходила комнате, рыхлое тело и лицо не сочетались с теплыми тонами гардин, обивкой мягкого низкого дивана с круглыми турецкими валиками. Кресло, в котором она сидела, казалось, испытывает неловкость всеми своими гнутыми стройными ножками, мягкая спинка, набитая китовым усом, с неудовольствием обнимала несколько оплывший стан Любаши, затянутый лиловым шелком.