— Сережа, а ведь Петр Александрович ревнует. Как последний романтик. Потому и бесится.

— Что ты, Катенька, что ему меня ревновать. Мы с ним общаемся по-прежнему, не реже, чем в мои младые холостые годы. Или, к делу ревнует? Так он во всем наравне с нами участвует, хотя наша доля побольше весит.

— Сережа, он меня ревнует, можешь ты это понять? Но это пройдет, как только Петя найдет себе барышню. И все же, при нем ты не целуй меня.

Колчин расхохотался. Последние месяцы он смеялся чаще, чем все предыдущие годы, за вычетом самых первых, несознательных. Хорошее настроение утвердилось в доме и в сердце.

— Ох, Катенька, милая ты моя! Ну, даже самые умные из женщин все равно чуть-чуть бабы. Боюсь, очень боюсь тебя разочаровать, но вряд ли он ревнует тебя. Даже, несмотря на твою несказанную красоту. Да, да, и не маши прелестной ручкой. Ты забыла, Катерина Павловна, что именно Гущин предложил устроить наш брак, фиктивный, так сказать. Но мы же взрослые люди, мы все прекрасно понимали, чем это кончится. Ну, разве что, чтобы тебя не смущать, не говорили в открытую.

Катя вспыхнула, как порох: — Как я не терплю это ваше жеребячество!

Ореховой дверью, в отличие от Петра Александровича, хлопнула от души, метнулась в спальню, добежала до окна, задернула гардины, в темноте вернулась обратно, приоткрыла дверь и крикнула мужу: — И не смей заходить ко мне! — После включила свет, села в кресло. Встала с кресла, перебралась на пуфик перед зеркалом, посидела три минуты, перебралась на диван, еще посидела, сгребла поближе маленькие подушечки, в изобилии разбросанные по широкому сиденью дивана, обложилась ими, прилегла. Так, лежа, ей показалось всего несноснее, вскочила, уронив на пол половину расшитых анютиными глазками подушечек, побежала к окну, посетовав, что эркер в столовой, а не здесь, в ее спальне.