– «Проблемы»… – ехидно передразнил я.

– Да, проблемы! И очень большие проблемы, если откажешься мне помочь, Константин Александрович. – На губах моего собеседника опять появилась змеиная, столь знакомая мне улыбочка начальника оперчасти. – Если же согласишься, то все эти проблемы мы решим по полной программе. Сделать такое вполне в моих силах. Ты мне доверяешь, Константин Александрович?

Нет, куму я не доверял совершенно.

Разве можно доверять человеку, который четыре дня назад возглавлял облаву на тебя и твоего друга, а потом стрелял тебе в спину?

Правда, кум тут же попытался убедить меня в том, что целил совсем не в спину, а по ногам – это был единственный способ спасти меня, дурака, от неизбежной гибели или в трясине, или от пули другого, менее щепетильного, цирика, который уж обязательно бил бы на поражение. И тот выстрел на таежном болоте мне по бедру был ни чем иным, как выстрелом милосердия, имеющим целью не просто избавить меня от мучений, а, более того, спасти от смерти. И, мол, он, великодушный кум, был несказанно рад тому, что все вышло настолько удачно, что пуля не только ранила меня точно в ногу, а даже прошла мимо кости. И солдаты не успели слишком намять мне бока…

Нет, все равно куму я не доверял.

Но у меня не было выбора. И я без особых раздумий принял его предложение, которое заключалось в следующем:

Выйдя из этого кабинета, я на первое время переводился из ШИЗО в БУР, а отсидев там три месяца, возвращался в свой отряд. В свою «спальню». На свою панцирную кровать. И мне втихаря списывались все мои прегрешения. Крайним оказывался покойный Блондин, а для меня все оставалось по-старому. Разве за исключением того, что теперь я уже не смог бы по расконвойке спокойно разгуливать по поселку. Доверия ко мне не осталось, а если уж надо будет идти в больницу к Кристине или к ней в гости, то – извините, Константин Александрович, – исключительно под конвоем.