Лицо старика стало степенным, почти величественным.

Бог годами сидел и нюхал, А потом сказал себе Юрью: – Много дыму до нас долетает, Дюже мало душевной молитвы. Твой народ по Днепру и дальше. Что мне делать с твоим уделом, Юрий? – И сказал ему Юрий-победитель: – Ты пошли-ка на землю Миколу. Он из хлопов, он хорошо рассудит. – Грозно бог свои брови нахмурил: – Знаю я людей деревенских, Вечно они жалуются, ноют, Ну, а хитростью оплетут и черта. Я пошлю с Миколой Касьяна. Этот – пан, он другое заметит. – Тихо Юрий отвечает богу: – Знается Касьян с нечистой силой, Злое сердце у твово Касьяна.

Дед перестал играть. Лишь голос, грустный и скорбный, очень тихо вел песню:

Бог солдата своего не послушал, Дал приказ Миколе и Касьяну. Оба живо спустилися с неба И пошли по весям и селам. Был Микола в холщовой свитке, А Касьян в парче золотистой

.

Струны вдруг так застонали, что стало страшно. Это были все те же четыре-пять нот, но, кажется, большего отчаяния и боли не было еще на земле.

Ходят, ходят. От жалости-боли У Миколы заходится сердце: Панство хуже царей турецких, Басурманы не так лютуют…

Алесь несмело поднял ресницы и увидел, что пальцы маленького Юрася, сжатые в кулачки, побелели в суставах. Увидел жестко сжатый большой рот Павла. Он и сам чувствовал, что у него прерывисто вздымается грудь и пылают щеки…

Наконец разъярился Микола: – Хватит их жалеть, сыроядцев. Двинем, брате Касьяне, на небо – Пусть их молнией бог оглоушит. –