Что я, коновал тебе, что ли? Хочешь – пачкай мужицкие руки, Я приду нетронутым на небо, Чистым стану пред божие очи.

Юрась не отрываясь смотрел на деда. И дед поймал его взгляд, улыбнулся и без музыки – струны еще замирали – почти скороговоркой повел песню дальше.

Тут Микола сложил свою свитку,

Разложил огонь меж корчами.

Сел Касьян у тепла, руки греет,

А Микола стоит возле кобылы,

Щупает ей брюхо руками,

Ей по крупу ладонями гладит…

Будь он возле Орши коновалом -

Полрубля ему бы заплатили,

Завалился бы деньгами Микола.

Робкая улыбка дрожала в уголках губ Павлюка. Он неслышно тронул Алеся за плечо, и Алесь ответил улыбкой. Снова повели свой напев, загудели струны. Тихо-тихо.

Не запели еще и певни, Как вздохнула глубоко кобыла: Мокрый, теплый белый жеребчик Мягко лег в ладони Миколы. Аж до полдня выждал Микола, А потом он погнал кобылу, А за ней побежал жеребенок.

Облегченно вздохнула и повернулась на бок Курта, словно и она поняла, что все окончилось хорошо. А солнце садилось, и зелень деревьев стала оранжевой.

Шли они и пришли на поляну. На поляне – курная хата, Возле хаты четверть волoки И сухая, старая дикая груша. Стал Микола в лесу и видит, Как бежит хозяин к кобыле. На ногах изорванные поршни, На лице изнуренном – слезы. Оглянулся Микола и бросил: – Вот и все. Пошли, брат Касьяне, Поспешим поскорее на небо, Даст нам бог за задержку по шее.

Юрась шевельнулся, думая, что уже конец, но поймал строгий взгляд деда и остался сидеть неподвижно.