В феврале, лютом месяце сугробов. Солнце почти уже коснулось земли, и лицо деда стало розовым.
Тут Касьян, как бобер, заплакал: – Боже, боже, за что караешь? Ты обидел своего святого За отродье паршивой кобылы! – И сказал ему бог спокойно: – Ну, а думал ты, брате Касьяне, Что с мечом явлюся я скоро, Что гряду, что приду я в славе Защищать свои белые земли? С тихой угрозой запели струны. Теперь уже не только колесико, но и рука деда медленно бегала по ним. Под глазами старика лежали тени, а лицо было багровым, словно облитым пламенем и кровью.
Час придет. И он скоро настанет. Станет сильным конем жеребенок, И на этом коне я поеду К починкам Кони ихние мало ели, Жилы рвали, возили тяжко, – Справедливости ездить пристало На мужицких пузатых конях. Гневно взвился напев: А когда на крест меня потащат, Мужики меня оборонят. Им даю я в лесах дубины, Им даю я в земле каменья, Остальное сами добудут. Тревожно-багровое лицо склонилось над струнами. А напев снова стал тихий, почти неслышный, угрожающий:
Над землею гроза бушует, Над землею холодный ливень. Где-то в пуще крепчают дубины, Где-то в стойле растет жеребенок. Медленно замирал звук струн. И когда он утих, долго еще царило молчание.
– Деда, – шепотом спросил Юрась, – а где тот жеребенок?
И дед ответил тоже тихо:
– Кто знает. Может, и неподалеку. У Лопаты растет белый жеребенок. Да мало ли еще где…
И вдруг вздох шумно вырвался из Алесевой груди. Чувствуя, что еще мгновение – и он не сдержится, хлопчик вскочил с места и бросился по стежке.