Перед отъездом он долго расспрашивал меня о Тышкевиче, затем сфотографировал лосиную побойку и оставленные «Кальмаром» следы. Это меня озадачило. Если подставил Тышкевич — зачем он это сделал? Если нет — почему так легко нашли место, где разделывали лосиху?

Я, было, успокоился и решил, что больше никаких недоразумений у меня с поселенцем не случится, но скоро произошло самое страшное. Перед открытием охоты, когда у меня уже были разнесены приманка и капканы, когда я уже хорошо знал, что и где поймаю, на Ханрачан снова прибыл охотовед. Снова с двумя общественниками, только теперь вместе с ними был и Тышкевич. Явились ночью. Зашли в избушку, поздоровались за руку, поинтересовались, как, мол, дела, и показали распоряжение директора госпромхоза, в котором написано, что все мои угодья от ручья Тенкели до среднего течения реки Иншара закрепляются за штатным охотником госпромхоза…Тышкевичем. Распоряжение подписано директором госпромхоза неделю тому назад, так что я здесь со своей охотой уже давно, вроде как, браконьер. Если вздумаю упираться, на меня составят такой протокол — мало не покажется.

Дальше все понятно. Отобрав на всякий случай ружье, предоставили полчаса на сборы и чуть ли не силком посадили в вездеход. В дороге мы с охотоведом как будто нашли общий язык. Он даже пообещал возвратить оставленные на Ханрачане капканы и подобрать новый участок, но о Ханрачане и Тышкевиче не хотел и слышать. Мол, все произошло без его ведома, это приказ директора, вот к нему и претензии…

В поселок приехали ночью. Я перетащил мешки в сарай и отправился в барак, метко прозванный Генкой-молоковозом «Тридцать три печки, а вода из речки».