Мысль о возвращении походила на положение отвергнутого любовника, умоляющего уже холодную любовницу, которой он больше не нужен. Мне тогда казалось, что я и в самом деле последовал за блуждающим огоньком, поскольку мне ещё предстояло узнать, что насилием нельзя ни добиться счастья, ни удержать его.

C cожалением вспоминая свои буйные подростковые годы, полагаю, что был искренним членом кельтской окраины, увлекавшимся шотландскими тканями и предрассудками.

Это вовсе не было результатом националистического мировоззрения, и мои устремления не могли найти себе выхода в этом направлении, так как в то время я ещё был отъявленным снобом, и движение это мне казалось по существу плебейским.

К тому же его поддерживала молодёжь, чьи притязания на Западное шотландское нагорье были так же сомнительны, как и мои собственные. Я и не стремился попасть в такую компанию. Здоровый и бодрый энтузиазм туристов из промышленных городов вызывал у меня тошноту, сходную с той, которую испытывал Макдональд из Бен-Невиса в книге Комптона Маккензи.

И вовсе не с ужасом, подобающим сохранившимся динозаврам, смотрел я на некоторых дремучих князьков, усы которых были так же длинны, как и их родословная, но с тем особым почтением, которое оказывают поклонники старых автомобилей машинам марки "Бентли" двадцатых годов. Ничто в моей молодости не вызывало у меня сомнений в предписанной верности установленного порядка, каким он был во времена моих предков. Для меня Западное шотландское нагорье состояло из лесов, где водятся олени и наследственные князьки, а также овцы. Туристы и Комиссия по лесоводству, к сожалению, нарушали романтическую жизнь местной аристократии.

Я был весьма обескуражен тем, что происхожу из равнинного семейства, которое жило на одном и том же месте более пятисот лет.