Моё собственное стремление к горам в те дни было так же мучительно, как и неразделённая любовь, так как независимо от того, сколько бы я не убил оленей и в скольких феодальных замках не жил, я по сути дела не был к ним причастен. Я был дальше от них, чем любой приезжий англичанин, который посадил одну картошину или уложил один камень на другой. Как часто те, кто охвачен большой страстью, находят её и становятся ещё грустней. Так это было и со мной, ибо когда я, наконец, появился на Западном нагорье в качестве собственника и с решимостью работать, меня поставили на колени и прогнали разорённым, почти банкротом. Но за эти пять лет борьбы ложный образ, к которому я так стремился, померк, а его место занял более верный, менее разукрашенный шотландской мишурой, но не менее прекрасный.

Сразу же по окончании войны я купил себе остров Соэй, около четырёх тысяч акров относительно равнинных "чернозёмов", съёжившихся под голыми вершинами у ледниковых впадин и холмов острова Скай. Вот там-то, в семнадцати милях по морю от ближайшей железной дороги, я и попытался организовать для немногочисленного и отчаявшегося населения новое производство по ловле и обработке гигантских акул, которые появляются в гебридских водах в летние месяцы. Я построил завод, купил суда, установил на них гарпунные пушки и сам стал гарпунёром. Пять лет проработал я в тех местах, которые раньше представлялись мне романтическим туманом. Когда же всё это кончилось и я был повержен, я наконец-то примирился с горами, а может быть и самим собой, поскольку в своих собственных глазах я заработал право жить среди них, и явная недостоверность моего шотландского происхождения больше не тревожила меня.

Когда закончилась соэйская авантюра, когда я продал остров и корабли, когда завод был разрушен, а население эвакуировалось, я отправился в Лондон и попробовал заработать себе на жизнь как художник-портретист. Однажды осенью я гостил у однокашника по университету, который купил себе поместье в Западной Шотландии, и как-то в разговоре после завтрака одним воскресным утром он ненароком сказал мне: