– Вот гляди! – Два растопыренных пальца протянул. – Вначале вы вместе с другом, а потом все больше расходитесь: он все больше – вверх, а ты – вниз, – тронул нижний палец.

И я сразу понял все, на пальцах, и помнил уже всегда! И сейчас с улыбкой показал ему тень двух разведенных пальцев на стенке нашей.

Помнишь, отец? Все-таки всегда вверх мы шли!

Помню, как школа придавила меня: сразу изгоем себя почувствовал. Все уже друг друга знают откуда-то, громко разговаривают, куда-то идут.

Я один, потерянный. На самом первом уроке – как сейчас помню то отчаяние – выдали нам по серому листку в мелкую клетку, сказали: рисуйте что хотите! В сущности, каждый должен был нарисовать себя, чтобы учителям ориентироваться: кто сколько места в жизни займет. И помню, сколько я занял, стесняясь и всего боясь: одну клеточку!

Тупым серым карандашом, еле видным, нарисовал почему-то уточку, стараясь в клеточку ее поместить. “Смотрите, – самый скромный у нас!” – Мария Григорьевна мой листок показала, и ржали все! Таким путем, съедая меня, она с трудным классом контакт устанавливала. И тут приехал отец. Мы в Ленинграде жили уже, но он в Казань еще ездил, просо свое внедрял. Тихо спросил у бабушки: “Ну как у Валерия в школе дела?” Та вздохнула в ответ. И он подсел ко мне за стол. Где я, горемыка, кривые палочки выводил. Громко хлопнул по колену себя.

Проговорил любимую свою присказку: “Эх, товарищ Микитин – и ты, видно, горя немало видел!” Я самолюбиво отстранился. Но он огромной своей ладонью придвинул меня. И дальше помню – ясный морозный день.

Я, ликуя, сбегаю по мраморной школьной лестнице и – раскрываю отцу тетрадь. ЛЫЖИ ЛЫЖИ ЛЫЖИ. И – 5! Первый успех в моей жизни! Мы выходим с ним на мороз, снег сверкает, в ограде Преображенской церкви стволы трофейных шведских пушек торчат, сизые от инея.

– Молодец! – Батя смеется. – На лыжах пятерку догнал!

Умел сказать, да и сделать – мне только вспомнить да записать!