— Поздравляю, Ваня. Будь здоров и счастлив. Оставайся всегда таким, каким я тебя знаю…

И целует. Крепко, по-солдатски.

Вспоминает комбат свой последний полковой вечер. Музыку, друзей. Их слова, их лица. А еще вспоминает солдат и сержантов своего батальона, что обступили его в вестибюле после торжественного собрания.

Воспоминания прервала жена:

— Ваня, кажется, звонит кто-то.

Он порывисто сел. Да, чьи-то нетерпеливые звонки. Надел туфли, пошел к дверям. Слышал, как жена вслед ему удивленно сказала:

— Кто бы это? Может, телеграмма?

Матвеев открыл дверь.

— Да, может быть, и…

И тут же осекся. На лестничной площадке, перед дверью, стоял молодой курносый солдат. В шапке-ушанке, шипели, через плечо противогаз, за спиной автомат — но полной боевой. Лицо у солдата красное. От брови сбегает по щеке струйка пота. Сняв трехпалую перчатку, приложил руку к ушанке:

— Товарищ подполковник! Учебно-боевая тревога!

«Посыльный — молодой солдат. Видно, не знает, что отгремели мои тревоги. Нужно объяснить ему, что я теперь в отставке, что без меня обойдутся. Нет! Солдат не должен видеть, что для военного может быть покой во время тревоги».

— Всех оповестили? — строго спросил Матвеев.

— Так точно! Всех троих, товарищ подполковник! — заморгал светлыми ресницами солдат.

«Понятно. Значит, майора Заботина, капитана Макеева, они на первом этаже живут… и меня».

— Молодец! Действуйте!

— Есть! — ответил солдат, повернулся кругом, и загудели под каблуками лестничные ступеньки.