– А наш постоялец - трагедию, Дантев ад носит в себе...
3.
Контуженого солдата Гужонкова привели в колбасную. Одну ногу он приволакивает, голова, несколько пригнутая к правому плечу, вздрагивает. На нём засаленный зипун с клочьями на локтях. Обут в лапти.
– Колбаской подкормить желаете? - крикнул куражливо. Увидел огромного бородача. Стул, на котором тот сидел, казался детским, шевельнись гигант - рассыплется.
– Какое богатырство! - воскликнул Гужонков. - Моей бы жене такого... - визгливо хохотнул.
Пудовочкин рассмеялся заразительно, как смеются счастливые дети. На табуретке рядом с ним - пистолет, накрытый косынкой. На подносе впереди - нарезанная кусками колбаса.
– На - ешь! - он протянул Гужонкову большой кусок.
Солдат глядел, соображая. Понял: с ним играют. Взял колбасу - тут же уронил на пол. Вскрикнул, привычно ломаясь:
– О-ох! Рученьки не держат!
– А мы повторим, - благодушно сказал Пудовочкин.
И вновь колбасный обрезок на полу. Гужонков причитает плаксиво:
– Беда мне с моим калечеством! Кто уплотит за меня?
– Ешь, - Пудовочкин как ни в чём не бывало протягивает третий кусок.
Солдат поднёс колбасу к носу: видимо, хотел ещё поломаться, но не вытерпел - уж больно соблазнительный дух бьёт в ноздри! Голод сказался. Стал жадно есть. Лавка полна красногвардейцев; молчат, с любопытством смотрят.
– Бери, бери - закусывай, - улыбчиво поощряет Пудовочкин.
Гужонков хватает с подноса куски колбасы, торопливо жуёт, с усилием глотает непрожёванное. Пригнутая к плечу голова вздрагивает, весь он трясётся.
– Советскую власть лаешь? - бесцветно спросил Пудовочкин.
Контуженый с неохотой прервал еду. Буркнул:
– Ругаю.
– За чего?
– За германский мир. За посрамленье России!