— Башмачница осталась внакладе, — сострил Леон де Лора, в котором нередко пробуждался прежний Мистигри.

— Ах! Дорогой мой! — сказала г-жа Нуррисон, догадавшись по этому каламбуру, с кем имеет дело. — Вы художник, вы пишете пьесы, вы живете на Гельдерской улице, и вы все еще содержите Антонию... у вас кое-какие привычки, которые мне известны... Признайтесь, вам охота подцепить какую-нибудь штучку высокого полета — Карабину или Мушкетон, Малагу или Женни Кадин?

— Малагу! Карабину! Да ведь известность им создали мы! — воскликнул Леон де Лора.

— Клянусь вам, дорогая госпожа Нуррисон, мы хотели только одного: иметь удовольствие познакомиться с вами и получить сведения о вашем прошлом, узнать, по какой наклонной плоскости вы докатились до вашего ремесла, — сказал Бисиу.

— Я служила экономкой у маршала Франции, князя Изембургского, — начала старуха, приняв позу Дорины

Закончив этот рассказ — тусклое отражение превратностей ее прошлого, — старуха ушла, оставив Газоналя во власти испуга, внушенного ему и этими признаниями и пятью желтыми зубами, которые она оскалила, изобразив подобие улыбки.

— Чем мы займемся сейчас? — спросил Газональ.

— Векселями, — объявил Бисиу, дернув шнур звонка, чтобы вызвать своего привратника. — Мне нужны деньги, и я сейчас покажу вам, для чего существуют привратники. Не только для того, чтобы вручать жильцам ключи, как все вы воображаете, но и для того, чтобы выручать в затруднительных случаях повес вроде меня, художников, которых они берут под свое покровительство. Мой привратник, наверное, получит когда-нибудь премию Монтиона.

Газональ от удивления по-бычьи вытаращил глаза.

На звонок явился человек средних лет, смахивавший не то на отставного солдата, не то на канцелярского служителя, только еще более засаленный и замасленный, в синей суконной куртке, тускло-серых панталонах и лоскутных туфлях. У него были жирные волосы, изрядное брюшко, лицо глянцевито-бледное, как у настоятельницы монастыря.