— Что вам угодно, сударь? — спросил он с видом покровительственным и в то же время подобострастным.

— Равенуйе... — его зовут Равенуйе, — пояснил Бисиу, обращаясь к Газоналю, — при тебе записи наших расчетов?

Равенуйе вынул из бокового кармана самую замызганную записную книжку, какую Газональ когда-либо видел.

— Так вот, впиши в нее два эти векселя, по пятьсот франков каждый, сроком на три месяца. Ты проставишь на них свою подпись.

И Бисиу вручил привратнику два заполненных по всей форме долговых обязательства, которые тот немедленно подписал, сделав пометку в обтрепанной книжке, куда его жена заносила долги жильцов.

— Благодарю тебя, Равенуйе, — сказал Бисиу. — Вот тебе ложа в театр Водевиль.

— О! значит, моя дочка повеселится нынче вечером, — сказал Равенуйе, уходя.

— Всего в доме семьдесят один жилец, — заметил Бисиу, — все вместе мы занимаем у Равенуйе шесть тысяч франков в месяц, восемнадцать тысяч франков в квартал — под расписки и заемные письма, не считая квартирной платы. Равенуйе — наше провидение... получающее тридцать процентов, которые мы ему даем; сам он никогда ничего не требует...

— О Париж! Париж! — воскликнул Газональ.

— По дороге, — продолжал Бисиу, сделав на векселях передаточную надпись, — ибо я поведу вас, кузен Газональ, посмотреть еще одного комедианта, который бесплатно разыграет перед нами премилую сценку...

— Куда это? — прервал Леон.

— К ростовщику. Итак, по дороге я расскажу вам о первых шагах моего друга Равенуйе в Париже.

Проходя мимо каморки привратника. Газональ увидел мадмуазель Люсьенну Равенуйе, занимавшуюся сольфеджио; она училась в консерватории; сам Равенуйе читал газету, а его супруга разбирала письма, которые ей предстояло разнести жильцам.