— Сейчас, — ответил Андрей Николаевич. — Чего мы будем ждать? Конечно, расставим, чтобы потом не мучиться.

— Мы намучаемся, а ему потом не понравится... — сказал я.

— Понравится, — убежденно сказал Андрей Николаевич. — Обязательно понравится! Я за него, как за себя, ручаюсь. Я с ним знаешь сколько лет знаком?

— Сколько?

— Тридцать восемь, — рассмеялся Андрей Николаевич.

— А вам самому сколько?

— Столько же, — ответил Андрей Николаевич. — Тоже тридцать восемь...

— Это ваш приемный папа? — спросил я. — Вы ему подкидыш? Да?

Андрей Николаевич улыбнулся:

— Нет, Вовка. И он мне не папа, и я ему не подкидыш. Я пошутил.

Потом мы стали расставлять мебель, и Мишка очень здорово все время говорил, что куда нужно ставить. Андрей Николаевич почти во всем согласился с Мишкой и только журнальный столик поставил так, как я ему посоветовал.

И мне было приятно за Мишку перед Андреем Николаевичем. Мне было приятно, что Андрей Николаевич так советуется с Мишкой, и было приятно, что Мишка так здорово ему советует.

Я иногда стесняюсь Мишку. То есть не Мишку, а за Мишку. Вернее, не стесняюсь, а злюсь на него. Когда он начинает грудь надувать, или хвастаться, или врать...

Мне обидно. Потому что другие могут подумать, что он больше ничего не может, а может только грудь надувать и хвастаться. Со своими-то ничего, а вот при посторонних Мишку так и распирает. И поэтому мне было сейчас очень приятно за Мишку перед Андреем Николаевичем.

— Братцы! — сказал Андрей Николаевич. — Вы чудесный народ. Я очень рад, что буду с вами... Что я с вами познакомился, братцы!..

Я ничего не сказал. Мишка посмотрел на меня и сказал:

— А пенсионер когда приедет?

— Сейчас! — ответил Андрей Николаевич. — Пенсионер будет здесь в одно мгновение!..

Он усадил нас в кресла, приказал нам смотреть на дверь и вышел в коридор. Потом он заглянул в комнату и спросил у меня: