Не потому что боялся, что он мне когда-нибудь в чем-нибудь откажет, а просто я знал, как у Мишки из-за ерунды может испортиться настроение. Вот я ему и уступил свое место.

И как раз в это время потух весь свет и оркестр как рявкнул, как рявкнул. Такой красивый-красивый марш, я его в каком-то кино слышал. И сразу же включился свет, но не такой, как был раньше, а яркий до того, что все показалось мне белым.

Распахнулся занавес, и на арену быстрыми шагами вышел человек во фраке. Как только он остановился, оркестр замолчал.

— Акробаты-эксцентрики! — крикнул человек во фраке. — Артисты Почиваловы!!! — И оркестр заиграл уже не марш.

— Что он сказал? — повернулся ко мне Мишка. Я не ответил.

И до самого антракта было много интересных номеров, и Мишка все время вертелся и спрашивал меня: «Ну как? Здорово, да?!» И я иногда говорил: «Здорово!» — а иногда и совсем не отвечал ему, потому что было действительно так здорово, что можно было не спрашивать.

Правда, перед самым концом первого отделения случилась маленькая неприятность. Мишка довертелся и нечаянно уронил программку вниз, в партер. Кому-то на голову. То, что на голову, это точно. Потому что мы слышали, как внизу под нашей ложей кто-то возмущенно произнес:

— Хулиганство какое!..

— Подумаешь, «хулиганство»!.. — шепнул я Мишке. — Программка же...

Мишка осторожно промолчал.

Мы сделали вид, что это программка не наша, и стали громко аплодировать одной девчонке, лет двенадцати, которую в этот момент на арене перебрасывали трое взрослых. Мне ужасно захотелось узнать, как называется этот номер и фамилию артистов, но я вспомнил, что программки у нас уже нет, и с досады щелкнул Мишку по затылку.

— Чего ты?! — обиженно повернулся ко мне Мишка.

— Растяпа!.. — зашипел я. — Уронил программку!..

— Да она вее равно испорченная была... — виновато пробормотал Мишка.

— Чем же это она испорченная была? — не поверил я ему.