Все прахом!» Потом он вспомнил, как в детстве представлял себя морским офицером, в форме, с кортиком на боку. Вспомнил служанку Машу и дворника, который при встрече с ним снимал картуз и называл его — десятилетнего ребенка — не иначе, как «барин». Боже, как давно это было, да и было ли вообще? Вот на фотографии виден их старый дом на Прудах. В подъезде была ковровая дорожка и цветы на подоконниках, за которыми ухаживала дворничиха. И вообще дом казался ему тогда огромным, подъезд — светлым, а сейчас… Он был там не так давно — приносил статью в научное издательство, которое теперь занимает почти все здание. Дом показался ему каким-то мрачным, стены вместе с потолочной лепкой выкрашены в темно-зеленый цвет, и ни ковровой дорожки, ни цветов. Бродя по издательству, он пытался обнаружить то, что осталось от их квартиры после внутренней перепланировки здания, но так ничего и не понял.

Нет, письма, все старые документы и фотографии он оставит здесь. Вдруг бог даст вернуться? С собой он возьмет карманную Библию, свой детский нательный крест и дедовский «браунинг» с патронами. Все равно ему конец, если его арестуют, — что с пистолетом, что без него.

Остальное он замотал в холст и положил обратно в тайник. Потом набрал номер телефона профессора. К счастью, тот оказался дома.

— Степан Михайлович? Это Антон.

— А… Добрый день, Антоша, — отозвался профессор. — Как идет подготовка к конференции?

— Степан Михайлович, я не буду участвовать в конференции, — сказал он и лаконично рассказал о том, что произошло с ним, и о том, что он собирается предпринять.

В трубке воцарилась долгая пауза. Потом профессор откашлялся и произнес:

— Вы никому не звонили, кроме меня?

— Нет, — ответил Антон.

— И правильно. И не надо. Вряд ли ваши друзья смогут вам сейчас помочь, даже если захотят. Но все же надо разобраться… все выяснить. Знаете, Антон, я считаю, что вам пока рано уезжать неведомо куда.