И все вместе, смешав, поставил на огонь. Но не уследил, вешая белье на улице, почувствовал запах: пригорела. Налил собаке в миску, последнему налил себе.

Лайка понюхала и отвернула морду.

– Я же ем, – сказал он, – с дымком еще лучше.

И собака тоже начала лакать, выбирал мясные волокна. Впрочем, за нее он не беспокоился: захочет, сбегает в санаторий на кухонный двор, там ей кинут кость обглодать.

И вот они сидели на порожках, оба искупанные, внук во всем чистом, Аля бы поглядела на него сейчас. И уже не впервые подумалось: надо бы сыновьям написать, мол, так и так, мать больше не ждите.

Он слышал, как подъехала, как разворачивалась машина за забором. Стала. Хлопали дверцы, хлопал багажник, распахнулась калитка:

– Де-ед!

Хозяйский шофер шел по дорожке, нес в руке саженцы-двухлетки, корни обернуты бумагой.

– Дед, а дед!

Наткнулся глазами:

– Вот они, голубчики. Ты что ж, отец, не откликаешься? Сидят, молчат.

И насунул внуку шапку с головы на лицо.

– Слушай приказ! Эти две яблони-старухи – век! Понимайт? – и подмигнул нахальным голубым глазом. – На их место вот так же, вдоль дорожки, посадишь молодняк. А еще две за домом ткнешь.

Старик на коленях у себя развязал веревку, сухая земля, шурша, посыпалась с оберточной бумаги. Сухие корни, присохшие к ним комочки земли.

– Сколько же ты их возил, совесть у тебя есть? Хоть бы тряпкой мокрой обернул корни.

– Ты мне, дед, голову не дури. Саженцы – из Ботанического сада. Из Академии наук.

Погубишь – ответишь.

– А вот я сейчас пойду, Екатерине Аполлоновне позвоню, чтоб знала.

– Х-ха! Звони! Они как раз в Италии сидят, ждут, никак твоего звонка не дождутся.

Не позвонишь, он от огорчения, чего доброго, дирижировать откажется. Я их вчера в Шарик отвез.

– В какой шарик?

– В Шереметьево. Беги, звони, – и зевнул, жмурясь на солнце. – Ты живешь тут, горя не знаешь, на свежем воздухе. А я всю ночь под машиной пролежал. Старый хрен небось рук не пачкал, не лазал под нее.