– Запрем.

Прохор отодвинул кружку, стряхнул с бороды крошки.

– Пойду загоню.

– Подожди, – остановил его Кондратий. – Меч и рогатину возьмешь с собой на лядину.

Гридя захохотал:

– Тятька на побоище собрался!

– Чего гогочешь! – рассердился на сына Кондратий. – В лесу живем, на чужой земле.

– А летось Ивашка княжеских данников подстрелил. Мы куницу скрадывали. Собаки оттоль, с низины, ходом идут, а мы, значитца, прямиком, уметами порем. Ивашка и отстал, будто бахилы переобуть…

Параська слушает, рот разинула. Татьяна ее не гонит, самой любо послушать про молодшенького.

«Хоть старшего сына бог ума не лишил», – думает Кондратий, глядя на них.

– Идут! Идут! – заголосила Устя.

Кондратий встал и, перекрестясь, пошел в свой угол. Снял со стены колпак и опояску.

Устя забежала в избу и начала тормошить брата:

– Чего сидишь, неторопь! Невеста твоя идет, Вета!

Не выпуская кружки из рук, Гридя отбивался локтями:

– Отвяжись. Ну тя…

Кондратий пристегнул к опояске широкий охотничий нож и пошел встречать другодеревенцев. Они еще не поднялись из лога, а он уже стоял заворотами, ждал их. Подошла Татьяна с туеском, шепча на ходу молитву. Она просила у Христа прощения за кумовство с ултырянами.

Другодеревенцы тянулись гуськом: впереди всех маленький Туанко, потом старый Сюзь с сыном, с топорами оба, за ними три бабы, у баб за плечами пестери.

Старый Сюзь вышел из лога. Кондратий низко поклонился ему, взял у Татьяны туесок с медовым квасом, подал:

– Юже, выпей, большой хозяин. Выпей!

Старый Сюзь напился и отдал туесок Татьяне.

– Юже, матушка, испей, – поклонилась Татьяна большой хозяйке ултыра, протягивая туесок с квасом. – Устала, небось.

Старая Окинь отпила, улыбнулась ей и прошептала беззубым ртом:

– Оч ме.

Татьяна приняла от нее туесок, стала поить остальных, косясь на девок. Устя обнимала Вету, внучку старого Сюзя. Вета балабонила, Устя хохотала, слушая ее. «Господи, господи, – вздыхала Татьяна, – совсем опоганилась с нехристями!»