– Господи, спаси и помилуй! – Устя всплеснула руками. – Бусурманин вить он, тятя! Нехристь. Неужто сон сбудется!

– Небось, не украдет, – успокоил Кондратий дочь, увидел пустые ведра и упрекнул: – За водой мать послала, а ты стоишь!

Устя стала жаловаться на тяжелые березовые ведра.

– Надцелась я, тятя!

– Неслухи вы с Ивашкой.

Кондратий зашел в избу, достал из-под лавки топоры – широкие, крепкие, новгородской работы. Любой из трех доброго коня стоит. Знал, что заклинены и наточены топоры, а удержаться не мог, вертел их в руках, любовался.

Пока собралась семья в избу, совсем рассвело.

Кондратий склал топоры в угол и пошел к столу. Сыновья и девки потянулись за ним, застучали чурбаками по глиняному полу.

– О-хо-хоо, – вздыхала Татьяна, разливая кислое молоко в деревянные кружки. – Совсем заездили молодшенького! Не поест Ивашка горячих ерушников!

Немая Параська собралась реветь. Гридя показал ей кулак и закричал в ухо:

– Жив твой Ивашка! Не лешева с ним…

Параська понимала все и слышала не хуже других. Онемела она от великого страху лет пятнадцать тому назад. Уходил тогда Кондратий с семьей от галицкого князя, шла с ним и сестра Анфиса с дочерью. Лесами брели дремучими, кони и люди выбивались из сил. Отстала Анфиса с дочерью, нагнал их черемисин окаянный, задавил мать, а Параська спаслась как-то… Прибежала, треплет Кондратия за рубаху, а сказать не может. Мычит девка, лицо руками скребет, да что толку – слово изо рта пятерней не вытащишь… Устя вертелась на чурбаке, как сорока.

– Выдь погляди, – сказал ей Кондратий. – Не идут ли из ултыра?

Устя бросилась бежать.

– Богу поклонись! – закричала на нее Татьяна. – Хлеб, поди, ела, скоморошница!

– Не оскудеет пища постная, скоромная, молосная, – забормотала Устя, кланяясь на все стороны. – Яко хлеб ломливый на вечере Исусовой… Аминь! Она убежала.

– Лошадей погоним? – спросил Прохор отца.